Свидетели

В заметке «Судейский произвол» я уже рассказывал, как мне отказали в праве свидетельствовать в уголовном процессе над Марией Бонцлер. Только на том основании, что я не пожелал сдать в камеру хранения свой мобильный телефон: мол, телефонная трубка может записывать то, что происходит в судебном заседании. Отстаивая свои права, я, кратко описав событие, произошедшее 7 октября в Калининградском областном суде, подал заявление на имя судьи Александра Марочкина (копию направил председателю суда Евгению Быкову), и также подал жалобу на незаконные действия судебного пристава.

В приёмной облсуда поначалу не хотели принимать моё заявление. Дескать, в базе вы не значитесь как свидетель.

— Станно... А такие свидетели, как Зелинская и Зуев у вас значатся?

— Таких тоже нет. Есть Грицук...

— Ага! Грицук — свидетель обвинения. Мы же —свидетели защиты. Значит, свидетелей защиты вообще вычеркнули?

— Я не знаю...

Вежливая сотрудница терпеливо старалась разобраться в сложившейся ситуации. Куда-то позвонила. Потом ещё. Наконец, объявила мне, что адвокат от меня как от свидетеля отказалась. Но потом позвонили ей, и она всё же приняла заявление. Первый экземпляр для судьи Марочкина, председательствующего по делу, копия — для Быкова.

Если свидетели в базе калоблсуда не значатся, то это вовсе не означает, что их нет вообще. С двумя из них я решил поговорить.

— Пётр Иванович, расскажите, как вы были свидетелем.

— Судья, старичок, конечно, был так вежлив, что невозможно. Как будто он из рая направлен к нам судить. Меня, естественно, посадили. В физиологическом смысле. Потом говорит: «Распишитесь» — «Не могу» — «Как так?». Я рассказал про своё зрение. Всем участникам процесса пришлось расписаться в том, что я расписаться не могу. Процедура интересная. Расписываться надо было за то, что я пришёл в суд и говорить буду правду. Судья сказал: «Суд у нас закрытый. Если кто из нас проболтается, расскажет военную тайну, то я тебе скажу, что это была военная тайна, и ты про неё позабудешь». На том и порешили. Я две ночи накануне не спал, готовился к речи. Восемьдесят лет. Давно в суде не был. Сноровку потерял. Ну, думаю, надо, так сказать, реперные точки обозначить. Статью 29-ю, статью 2-ю Конституции, ещё что-то. С чего я начал. С того, что заявил, что Мария Владимировна — это честь и совесть Калининграда. Марию Владимировну я и моя семья знаем с 2003 года. Она тогда защищала моего сына. Как лидер Комитета солдатских матерей. Нам она посвятила пять—семь лет, пока моему сыну не исполнилось 27. Она его отстояла. С 2008 года я стал попадаться по административным протоколам. Но тогда были мировые суды. В мировых судах я раз шесть был. Она всякий раз меня отстаивала. Но когда мной занялись федеральные суды, там такое, естественно, стало невозможным. Мария Владимировна — специалист. Мы с ней три раза писали в ЕСПЧ, ОБСЕ. Все эти аббревиатуры судье понятны, он мотнул головой. Один раз, в 2012 году, она отстояла мои права. Государство Россия признало, что оно было неправо. Другой раз в 2018 году мы писали; ЕСПЧ в 2023 году сообщил нам, что мы победили, но Россия свои обязанности не выполнила. Третий раз подавал — там уже не рассматривали, потому что Россия вышла из-под юрисдикции ЕСПЧ. Что-то ещё пытался сказать, но судья меня остаовил. Но в заключение я успел заметить: когда спадёт этот тоталитарный морок, то Мария Владимировна будет почётным гражданином Калининграда.

— Вас заставили сдать телефон перед входом в зал заседания?

— Да. Секретарь суда. Я и не сопротивлялся.

— Кто был в судебном зале, кроме вас с судьёй?

— Секретарь, мужик прокурор, адвокат и пристав.

— У пристава были телефон и рация?

— Я не знаю.

Поговорили мы и с Зелинской.

— Людмила Николаевна, как проходил ваш допрос в суде?

— Я не сдавала телефон. Боюсь доверять ячейке камеры хранения. Кто знает, может, это электронная ячейка снимет всё, что у меня там хранится. Я сдала товарищу всю сумку.

— И деньги?

— И деньги. Вошла с паспортом. Отдала паспорт судье. Он спросил: «Сколько вам лет?.. Тогда, если хотите, можете присесть». Мне это показалось интересным — сидеть при судье. Судья зачитал, что я должна хранить гостайну. Если вдруг в этом процессе ко мне попадёт тайна, то я должна её хранить. Потом я дала подписку о том, что буду говорить только правду, и ничего кроме правды. Задавала вопросы адвокатка. Мне показалось, что её вопросы раздражали Марочкина. Он несколько раз её остановил.

— Не забывайте, что это театр.

— Не забываю. Вопросы у неё были: когда познакомились, да как долго знаю, да какие у неё человеческие качества — это всё нормально. Но, потом она спросила, на что жила мария Владимировна, если у вас были достаточно приятельские отношения. А я сказала: «У меня никто никогда не спрашивает, и я никогда никого не спрашиваю, на что он живёт». Её это не устроило: «А как вы предполагаете?» Я говорю: «Адвокат! Из адвокатской коллегии! Ей есть на что жить. У нас, «слава богу», адвокаты сейчас востребованы». Кроме меня и судьи, была ещё, извините за выражение, прокурорка. Она смотрела на меня с нескрываемой язвостью. По всей вероятности, я с ней сталкивалась, но не помню, где. И женщина-пристав. Была ли у неё рация? Не могу сказать. Не помотрела. А зря не посмотрела. Наверное, всё-таки была. И секретарь...

По своим наблюдениям, могу сказать, что судебный пристав всегда оснащён рацией.

Я поинтересовался у Анастасии Владимировны Рихтер: «Это вас судья заставил отказаться от меня как свидетеля?» — «Почему заставил...» Значит, она сама приняла решение.

Подсудимая и судья

Кстати, Бонцлер в судебном заседании до сих пор участия не принимает. Марочкин лишил её этой возможности. Мария Владимировна безвыездно сидит в СИЗО и пишет сыновьям письма. Судья без неё лучше знает, что делать. Трое её защитников по соглашению — Чаузов, Сидоров и Морозов — судьёй Марчкиным из процесса выведены давно. Защитнику по назначению Рихтер подсудимая пять раз заявляла отвод. Письменно. Линия защиты Рихтер с подсудимой не согласована. Адвокат, назначенная Марочкиным, действует по своему усмотрению. Процесс затягивается. Рихтер в отпуске. Судья Марочкин тоже вот-вот должен уйти в отпуск. Он будет отдыхать где-нибудь в Гаграх или Нице. Мария же — в камере.

В тот же день, когда через своих посредников Марочкин отказал мне в праве быть свидетелем, 7 октября, Бонцлер направила ему из СИЗО ходатайства, в которых просила направить уголовное дело в Третий кассационный суд для решения вопроса об изменении подсудности. То есть передать дело в такой суд, в котором будет обеспечена беспристрастность, законность и справедливость. Также она просила признать незаконными действия должностных лиц ФСБ, следователя, засекретивших некоторые материалы дела, давно преданные огласке в СМИ, что позволило низвести процесс до сталинской «тройки».

Марочкин ходатайства не рассмотрел. Но ответил письменно: «Ввиду удаления Вас по постановлению суда из зала судебного заседания 17 сентября 2026 года за нарушение порядка в судебном заседании до окончания прений сторон, заявленные требования подлежат рассмотрению в Ваше отсутствие с участием защитника, участвующего в судебном разбирательстве, через которого Вы можете довести суду свою позицию, а также получать информацию о ходе судебного разбирательства».

Через защитника, которой Бонцлер не доверяет, которой пять раз заявила отвод.