Из письма Константина Рожкова к Марии Бонцлер
Маша, привет! Цепко за тебя ухватились, словно ты не рядовой адвокат, а кремлёвская персона. И не расслабляйся. Не думай, что твои гонители недоумки. Полагаю, они каждодневно прокручивают всё новые и новые схемы удержания тебя в неволе. В то же время, ты должна знать – и это вселяет надежду на справедливость, – что с тобою незримо полмира. Твоя фамилия едва ли не каждый день упоминается известными политологами, политиками, ведущими различных программ. Постоянно. Твоя известность достигла ООН. Не удивлюсь, если твоё имя включили в обменный список.
31.10.2025.
Из письма Марии Бонцлер (Рожкову)
Дорогой Костя! Да, конечно, ты можешь публиковать всё из писем мне и моих писем по своему усмотрению. Мы столько дружим, что я тебе доверяю. Я всё прекрасно понимаю, и иллюзий у меня никаких нет. Но всё-таки они недоумки. Я никогда не думала, что они таки попытаются меня добить. Ведь они уже пытались меня отравить. 20 июня 2020 года я пришла на допрос в ФСБ, поднялась на 3 этаж и упала в обморок (первый раз в жизни). Приводил меня в чувства следак, который сейчас даёт на меня показания. А когда через год опять пришла туда, все вдруг стали спрашивать о моём здоровье и так участливо. Я спросила, в чём дело, мне другой следователь (тоже даёт против меня показания) сказал, что они не хотят, чтобы я подумала, что ФСБ отравила оппозиционного адвоката. И тут я очень задумалась, ведь именно после 20 июня у меня начались серьёзные проблемы со здоровьем. Они, наверное, надеялись, что я в конце концов умру или брошу свою работу по состоянию здоровья, не дождались и решили действовать. Как они когда-то сказали Саше Оршулевичу: «Мы ждали, ждали, когда ты что-то сделаешь, не дождались и решили тебе помочь».
9.11.2025.
Из письма Вячеслава Медкова матери
Мама, привет. Сегодня 9.09. Пришло твоё письмо на выходных. Но не полное. 2 первые страницы. Я ждал, может ещё дойдет. Зря ждал. Буду знать. По тексту письма понятно, что ещё должно было быть продолжение… Очень, очень тяжело я передавал лекарства в этот раз. Но все взяли. Требуют, чтоб было заявление от тебя, подписанное. Илье расскажу подробнее. Он сегодня прилетает… Так напиши мне, все ли лекарства дошли до тебя, что-то ещё нужно? Что по итогу с посылкой? Её вес учёлся в августе! То есть они её видели и знали про неё! Дошла или нет? И что в ней дошло? Как тебе белковые батончики/печенье, в них тоже белка много. Норм? В магазине они стоят космос, на озоне копейки. Если норм, ещё закажу. Ещё передам сгущенки, в прошлый раз немного положил, хотел посмотреть, как в этой упаковке возьмут или нет. Сахадев на твоё прошлое письмо попросил передать – «что ты большая умничка». Это дословно.:) Ещё напишу на выходных более подробно. Мур. Мур. Сын Слава.
9.09.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Здравствуй, сынок! Спасибо за всё! В следующий четверг не надо передавать ничего, кроме помидоров (3 шт.), всё остальное есть, даже авокадо. Передать можно подсластитель как всегда и чёрную соль. Всего остального хватит надолго. Ещё, пожалуйста, положи ручек, я уже месяц повторяюсь, а писать приходится много, в магазине нет. Спасибо за орехи, очень важно. Т/бумага есть, много. Белковые батончики понравились, сгущёнку тоже можно.
Да, посылка так и не дошла, не знаю, куда они её дели, была ещё одна, из Питера, её тоже нет.
Лекарства передали все, но с опозданием, только после обеда в воскресенье. Три дня я была без лекарств, было очень плохо.
15.09.2025.
Из письма Константина Рожкова
Знаешь, Мария, без тебя в Калининграде стало как-то неуютно. Все местные активисты возмущены твоим арестом. Ходят в суды. Машут тебе руками по «телевизору». Да ты, наверное, видела и помнишь. Все переживают за твою судьбу, как за собственную: Зелинская, Герцик, Зуев, Холманова и другие. Особенно их волнует твоё здоровье. Это бесчеловечно, что с таким диагнозом тебя держат в каземате. Хочется, чтобы тебе хотя бы на время следствия изменили меру пресечения.
Задержания у нас продолжаются. Уже после тебя несколько адвокатов угодили под каток. Постоянно слышно про каких-то террористов, экстремистов, диверсантов. Пасько в гробу не раз перевернулся, вот бы они над ним поиздевались.
31.10.2025.
Из письма Марии Бонцлер (Рожкову)
Во мне сочетаются навыки учёного-исследователя и писателя-публициста. Я уже вызнала все тайны и особенности этого места, теперь осталось всё это подробно описать для всего мира. Система косная, идиотская и абсолютно архаичная, как будто даже не из 20, а из 19 века. А Устав караульной службы совсем не изменился со времён ГУЛАГа – им важно, чтобы заключённый не сбежал, а не чтобы он остался в живых. 25 лет назад я была на экскурсии в СИЗО г. Стокгольма, так что я знаю, каким должен быть следственный изолятор, где сидят невиновные люди. А у нас – это обычная тюрьма, где все уже виноваты. Мне тут начмед как-то сказал, что у меня уголовное преступление, на что я ответила, что 58 статья тоже была в Уголовном Кодексе, но почему-то никто не путал политических и уголовных.
Я хочу сказать, что если бы наше правосудие интересовало правосудие, я должна бы быть не в СИЗО, а под защитой программы защиты свидетелей, и СК готовил бы большой процесс против применения потока подбросов фальсификаций со стороны спецслужб. Ведь единственная государственная тайна, которой я обладаю – это сведения о том, что 12 моих подзащитных за последние 12 лет были осужденных на большие сроки за преступления, которых не совершали.
Именно поэтому всё так круто, ведь доказать эти фальсификации проще простого: пригласить хорошего специалиста по (неразборчиво), прогнав через него всех оперативников и всех осуждённых (и меня в том числе). Но тогда такое начнётся! Поэтому всё закрыто, и никого не пустят на процесс.
9.11.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Всё труднее после прогулки подниматься на свой 5-й этаж, ребята выводят меня последней, чтобы я могла не спешить и карабкаться сколько угодно. После подъёма ещё час-полтора отлёживаюсь.
Вчера был «шмон», обыск, то есть, плановый. Когда сказали, что ищут: наркотики, веревки, колюще-режущие предметы, мобильники и план побега, я долго смеялась. Так и представила себе: висит на стене плакат с названием «План побега»: 1. Подкоп с 5-го этажа. 2. Перепилить решётки, побег с 5-го этажа. То есть идиотизм неимоверный. Но положено, так положено.
2.10.2025.
Из книги «Защитник – это звучит гордо!»
Того, кем путь наш честно прожит,
Согнуть труднее, чем сломать.
Чем, в самом деле, жизнь нас может,
Нас, все видавших, испугать?
К. Симонов
Эта история про адвоката. Я больше люблю, когда меня называют защитником. Тридцать лет я защищала как главная «солдатская мать» Калининградской области, председатель Комитета солдатских матерей, одних из самых беззащитных граждан Советского Союза, а потом и России – солдатиков и матросиков, защищала от произвола командиров, от так называемой дедовщины, защищала родителей погибших на военной службе в мирное время от вранья, замалчивания и прямых фальсификаций командования и военных прокуроров от круговой поруки военной системы, не желающей выдавать своих тайн и своих преступлений.
Я написала четыре книги под общим названием «Пьета – скорби матери над телом убитого сына», это книги адвокатских расследований гибели на военной службе 230 18-20 летних мальчишек, которым так и не суждено было до конца повзрослеть.
…Зачем рисковать собой, спросите вы, дорогой читатель, ради абстрактных понятий, таких как Добро, Совесть, Милосердие, Правосудие. Это ведь химеры! Кто их видел? Кто про них знает? Вот деньги, имущество, «добро», это то, что можно потрогать руками и чем можно наслаждаться. Надо ли современному человеку страдать за какие-то там идеалы? Полноте, зачем? «Нас и здесь неплохо кормят» (помните?).
… А мой духовный учитель – Его Святейшество Бхакти Вигьяна Госвами сделал своим жизненным кредо известную фразу Януша Корчака: «Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается».
Я тоже никому не желаю зла, моё главное оружие – это любовь. И эта любовь сегодня противостоит отлаженной десятилетиями (что там десятилетие – уже более столетия) системе, новой опричнине, как и 400 лет назад имеющей право распоряжаться человеческими судьбами по своему усмотрению.
… Семь лет назад я потеряла младшего сына Дмитрия. Мальчику было всего 19 лет, он не захотел жить в этом мире, он ему не нравился, и он не находил в нём своего места. Я часто думаю, что за мир мы, взрослые, построили, что наши дети не хотят в нём жить? Сегодня Россия занимает первое место в мире по количеству подростковых суицидов. Неужели вы думаете, что это случайно?
После смерти Димы я сама не хотела жить, удержали меня на этом свете мои старшие мальчики, внуки и понимание, что, живя и работая, я смогу помочь другим матерям, сыновей которых ещё можно спасти.
Кто-то очень мудрый сказал, что матери погибших детей после смерти попадают в рай, потому что в аду они жили при жизни. Как он прав! Вот уже восемь лет я ношу внутри свой собственный ад, и никто, никто не может меня от него спасти.
… И ведь тем, кто начал и осуществил на меня охоту, всё это прекрасно известно. Никто из этих личностей не подумал о том, что будут чувствовать мои взрослые сыновья, которые сегодня сходят с ума от мысли, что их 65-летнюю, больную после многих потерь маму мучают в тюрьме. Что мой 15-летний внук Олежик скажет: «Что это за страна, в которой бабушек сажают в тюрьму?» Что моим детям сказать моей 8-летней внучке, которую старший сын в честь меня назвал Машенькой? Что её любимая, единственная бабушка очень нескоро к ней вернётся. Что сказать адвокатскому сообществу, которое прекрасно понимает, что мой арест и обвинение в том, что я не делала – это наезд на всех адвокатов, чтобы никому не было повадно защищать политзаключённых?
Мария Бонцлер.
Из письма Марии Бонцлер (Рожкову)
А я их не боюсь! Пытать они меня не смогут (я тут же умру из-за больного сердца), а больше рычагов давления на меня у них нет. Они тут хотели провернуть двухходовочку: заключили на меня досудебное соглашение с моим несостоявшимся подзащитным, подставив мне его родственника из Украины. А потом хотели провернуть такую же гадость со мной. Я им не нужна особо (так говорят), а нужен Рома. Мне предложили тоже досудебку, когда сказала, что ничего у меня на Рому нет, мне сказали, что надо просто подписать то, что они напишут, и подтвердить на суде. И будет мне за это счастье – 2-2,5 года… Я не знаю, зачем им Роман, но очень они на него злы, сказали, что всё равно достанут. А если я откажусь от досудебки, мне переквалифицируют – из 275.1 (от 3 до 8) будет 275 (от 10 до 20 лет) вплоть до пожизненного. Впрочем, для меня в моём возрасте и с моим здоровьем – что 10, что пожизненное – один чёрт, не доживу. Такие вот дела.
9.11.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Вчера была у следователя вместе со своими адвокатами, возил меня туда тот самый Кирилл, который написал на меня рапорт. Сведения очень неутешительные – пришла одна из экспертиз (сделанная, естественно, сотрудниками ФСБ), следователь сказал, что будут переквалифицировать моё дело на 275 (государственная измена), а там от 10 до 20 лет. Не знаю, что они там нашли, но опыт показывает, что найдут то, что нужно. А на обратном пути в СИЗО два «фейса» буквально взяли меня в клещи требуя подписать досудебное соглашение о «сдаче» им моего друга, тоже адвоката. То есть, могу получить ниже нижнего предела (2,5 года), а не 15, если на своё место поставлю другого человека, отца троих детей. Уж прости, сынок, на это я пойти не могу, я просто перестану себя уважать. Да жизнь тяжёлая, мама может не пережить тюрьму (напоминаю вам, детки, моё завещание – кремировать моё тело, а урну с прахом передать моему духовному учителю, Его Святейшеству Бхакови Вигь'яна Говсами (он в курсе, если что, и позаботится обо всём).
…А я, можно сказать, по роду профессиональная каторжанка. Никто не хочет мучений и смерти, но если приходится, это нужно принимать достойно. Твой прадед Владислав Бонцлер, 59 лет, не хотел погибать от голода в польском концлагере в 1929 году, так и не увидев единственного сына, а дедушка не хотел в 19 лет становиться инвалидом, пережив ранение и всю жизнь маяться от невыносимых болей. А твой прадед по бабушке Свете – Григоря Федоренко не хотел руководить в 40 лет штрафным батальоном, каждый бой – новый состав, в основном испуганные мальчишки из горных кишлаков, ни слова не понимающие по-русски. С маленьким человеком большая история расправляется жестоко. Но надо уметь оставаться человеком в таких ситуациях. Сколько в истории сдавали своих «подельников», чтобы спасти свою шкуру? Мама этого делать не будет. Как сказала волшебница Галадриэль в Хранителях: «Я прошла испытание, я уйду за море, но останусь Галадриэлью». Я тоже готова уйти за окоём, но не стать предательницей, прежде всего Господа и духовного учителя, ведь я давала обет, что каждое своё дело я смогу предложить на суд Верховной Мудрости Бога.
15.09.2025.
Из письма Марии Бонцлер (Рожкову)
Мне тут приходит много писем со всего света, из Австралии, Японии, Америки, Европы, все пишут, что я героиня. Но это не так. Я обычная женщина, боюсь, конечно, не хочу сидеть 10 лет. Но пойми, Костя, когда тебе предлагают стать подлецом и предателем, лучше быть героем. Я всю жизнь потратила, чтобы заработать себе доброе имя и ни за что от него не откажусь. Тем более, что испугать чем-то мать, которая стояла у гроба своего ребёнка, не получится. Самое страшное в моей жизни уже случилось.
А сейчас мне представился случай, который человек получает в основном после смерти – узнать, что за жизнь он прожил, какие поступки сделал, кто ему враг, а кто друг, и какая память о нём на земле останется. Ты прав, я вырастила прекрасных сыновей, у меня растут прекрасные внуки, у меня лучшие друзья и семья, лучшие защитники. Предала меня только Людмила Ивановна Грицук, которая много лет клялась в вечной дружбе, а тут поверила клевете человека, который при мне практически изуродовал моего подзащитного (тот до сих пор на костылях). Этот человек пытал когда-то и Игоря Рудникова (он сам признался мне, чтоб его не могли узнать – он загримировался). Так что Рудникову от меня привет – мы с ним, считай, родственники, нас пытал один и тот же оперативник. Мне интересно, что виновной меня считают только следователи, прокуроры и судьи. Все остальные, в том числе охранники здесь, в СИЗО, понимают, что меня подставили, и хорошо ко мне относятся, во всём помогают – так что мне здесь совсем неплохо, здоровье только подводит. Костя, передай огромное спасибо всем нашим, кто меня поддерживает, скажи, что я всех очень люблю, и мы ещё поборемся. Обнимаю. Мария Бонцлер.
9.11.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Да, сынок! Тут ко мне на огонёк только что забегал начальник СИЗО. Посетовал на грязные плинтуса, а я ему – что одной водой всё не отмоешь. Поэтому принеси мне тёмную половую тряпку и какую-нибудь щёточку. Буду мыть, ведь это ненадолго мой дом…
Кстати, заявление на лекарства я подала две недели как, это их косяк.
Такие вот дела. С посылкой обещали разобраться, но, по-моему, она ку-ку! Люблю вас всех, не переживайте, на всё воля Господа. Ваша мама.
15.09.2025.
Из письма Константина Рожкова
Спасибо за мужество, за стойкость и непоколебимость. Твой пример очень благотворно сказывается на судьбе многих. И это прекрасно, никакие страдания не бывают напрасными. Помни: мы с тобой!
Обнимаю. Константин Рожков. 31.10.25, вечер.
Из письма Вячеслава Медкова матери
Вчера было заседание, с Ильёй ещё не говорил. Знаю, что было очень долгое и тяжёлое. Повезу в аэропорт, пообщаюсь. Маша нас туг недавно сильно повеселила. Были в Балтийске, там есть кладбище, немецкое мемориальное. Дюны, сосны, очень красиво. Гуляли. Маша прибегает. Там змея, кричит, в травке увидела. Мы говорим не переживай это ужик. Маша такая в ответ, испуганно с круглыми глазами: «Жужик?»
22.09.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Здравствуй, Славочка! У меня всё хорошо, не совсем здорова, но жива. Здоровье не очень – 31 августа и 9 сентября были сильные сердечные спазмы, думаю, что это стенокардия, как у бабушки… Меня только что возили в областную больницу на комиссию. Возили меня девочки-конвоиры и шесть здоровенных офицеров. Поговорила с врачами, рассказала, что и где болит. Сказали, что госпитализируют на обследование. Скоро будут решать, гожусь ли я для тюрьмы. Посмотрим, что будет.
На днях заходил начальник СИЗО, ничего вроде не сказал плохого, но сразу начались «шмоны» (изъяли, правда на время мои религиозные фотографии). Потом выясняли, не много ли у меня одежды, так что права пословица: «К кухне поближе – от начальника подальше». Ну вот пока всё, пиши. Целую. Да, и подбрось денежку на счёт. Мама.
18.09.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыну Вячеславу)
Славочка, здравствуй! Рада была тебя видеть на суде, вроде здоров. Суд был ужасный, но ребята дрались как львы. Особенно Маша – я так поняла, именно она писала иск в ООН, и Илья хотел меня ей показать. Она очень впечатлялась. Ребята утверждают, что по медицинским показателям (диагноз поставлен более трёх лет назад той же КОБ) я должна быть немедленно освобождена из-под стражи. Но скоро будет комиссия, посмотрим. Я вчера вечером написала свой анамнез на 14 листах. Я не настраиваюсь, понимая, что я для них враг, для всех. Но как они опровергнут собственный диагноз?
… Целую, обнимаю, очень люблю вас всех! Да, сыночек, надо принести ривароксабан и нитроглицерин, заявление я напишу. Ваша мама.
25.09.2025.
Из письма Марии Бонцлер (сыновьям)
Дорогие мои мальчики, Славик и Сашик! Первое что нужно, это лекарства: лучше всего 2-го октября, если уж совсем никак – то 7-го. Заявление я написала. Тоже тут долго смеялась: всё время забываю название нитроглицерин, чуть не написала цианистый калий. Но это мне ещё рано.
… У меня тут начался период творческой активности. Считай, что у меня оплачиваемый творческий отпуск.
Я начала писать сразу две книги: «Дорогой судеб», о своём служении в тюрьме, фентази-дрему-детектив «Открой свой разум». У меня давно был проработан сюжет, но всё не было времени.
Ещё вчера написала первое за четыре месяца стихотворение. Называется: Соната на Госвалин в Тюрьме.
Сижу я на гнилой соломе,
Глодаю корку в темноте –
И знаю – не в том служил я доме,
И в окружении – не те…
Служил не по своей я воле,
И Брата я не уберёг,
Но делать так не буду боле:
Мне повелел Великий Бог –
«Оставь постылое смущенье,
И мне предайся всей душой,
И дам тебе я наставленье,
И ждёт тебя удел большой!»
Склоняюсь я всё ниже, ниже,
С улыбкой светлой на лице,
Ведь здесь, в тюрьме, Господь мне ближе,
Чем в том блистательном дворце!
Так что здесь немного и про меня.
Мне тут починили, наконец, телевизор, оказалось, сломалась антенна, поставили новую, тошно смотреть.
28.09.2025.
Из повести «Юбилей в наручниках»
Тишина! Ночь с 26 на 27 июля 2025 года. Сегодня мне исполнилось 65 лет. Мои сыновья Вячеслав и Александр, невестки Милочка и Ирина, внуки Олежек (15 лет) и Машенька (8лет) и многочисленные другие долго готовились к этому юбилею. Сочиняли поздравления. Дети думали, куда мне купить в подарок путёвку, чтобы отдохнула – в Таиланд или в Египет. И вот юбилей наступил. Я лежу в больничной палате, пристёгнутая к кровати наручниками, тяжёлыми и неудобными. Рука моя давно затекла, и я её уже давно не чувствую. На койке напротив мирно посапывают два вооруженных конвоира - парень и девушка. Сон у них крепкий, молодой, и на них нет наручников. День юбилея выдался крайне забавным. 23 июля меня прямо из суда, где мне собирались продлевать меру пресечения в виде взятия под стражу (2 месяца я уже отсидела в СИЗО), увезли на машине скорой помощи в больницу. Естественно, в наручниках. Вместе с конвоем – ведь я страшная «государственная преступница». А за один день до этого – 22 июля – меня, как всегда, повели из камеры под номером 144 на прогулку – в прогулочный дворик номер 1. На улице собиралась гроза. Меня завели во дворик размером 4х4 м, высота стен тоже 4 м. И глухо закрыли железную дверь. Дежурный законопатил меня во дворик и ушёл по своим странным дежурным делам. И тут пошёл дождь, который быстро перешёл в ливень. Я осталась в уголке под крошечным навесом и в страхе наблюдала, как пол дворика быстро заливает вода. Ливнёвка, кажется, уже давно неисправна. Скоро весь пол скрылся под водой, и я оказалось в ней по щиколотки. Навесик давно перестал меня защищать, и я полностью промокла. Вода стекала с меня ручьями, я быстро прошлёпала по воде и заколотила в дверь, стала кричать, бить железную дверь ногами и руками, так как вода всё прибывала и ливень не заканчивался. Так и утонуть можно. Минут через 20 дверь со скрежетом открылась, и передо мной предстал недовольный дежурный… Ночью у меня поднялась температура, начался страшный кашель. У меня хронический обструктивный бронхит. Заболели почки, и началась резь в мочевом пузыре. А в 6 утра мне принесли коробку с сухим пайком и сказали, что сегодня я еду в суд.
… Система не знает жалости и абсолютно бездушна. В ней нет ничего человеческого, и ты, арестант(-ка), в этой системе не являешься субъектом. Ты что-то неодушевлённое. А ведь все, кто сидит в СИЗО, кроме тех, кто попадает сюда из колонии, по второму разу, по закону родной Российской Конституции, является невиновным, пока другое не доказано вступившим в законную силу приговором. Презумпцию невиновности к уголовному праву официально никто не отменял. Она как-то сама собой растворилась в отсутствие, при практически стопроцентном отсутствии в этой несчастной стране оправдательных приговоров. Как-то само собой подразумевалось, что, если на тебя завели уголовное дело, тебя обязательно осудят, и никакие защитники, никакая общественность тебе не помогут. Ты уже зэк или зэчка. И зачем стесняться, все пресловутые права человека остались за железными дверьми и решётками. Ты урезан в правах. А если ты ещё и политический, то особенно. Мне тут недавно начальник части сказал, что, если моя статья находится в уголовном кодексе, значит я уголовница.
… Я сидела на этой деревянной скамеечке и ходила по камере кругами, как волк в клетке, четыре с половиной часа, и мне становилось всё хуже и хуже. Я понимала, что и без того высокое давление сейчас просто зашкаливает. Голова страшно разболелась, и я боялась, что меня настигнет инсульт, лопнет в мозгу кровяной сосуд и всё. А я не боюсь в общем-то смерти, очень боюсь оказаться беспомощной, парализованной на руках своих детей. Это мой самый страшный ужас.
… В общем, за мной пришли в 14:30, чтобы отвести в зал судебных заседаний, на втором этаже. Меня пристегнули наручниками к руке молодой конвоирши, и потащили на лестницу. Я спотыкалась, несколько раз чуть не упала. И вот, наконец, я в «аквариуме». В зале суда увидела в первый раз за два месяца своего старшего сыночка, смогла крикнуть, что очень его люблю. Помахала всем, кто пришёл меня поддержать. Не успела пообщаться со своими двумя защитниками, как появился судья. Молодой, самоуверенный и явно враждебно ко мне настроенный. Сходу объявил судебное заседание закрытым, в связи с какой-то там государственной тайной. До сих пор, не могу понять, где следствие её выкопало.
…Суд перенесли на следующий день из-за моего состояния здоровья. Меня опять пристегнули наручниками к конвоиру женщине, я с трудом потащилась в машину скорой помощи, уже сопровождаемая двумя конвоирами. В машине я смогла лечь на кушетку и мигом отключилась. Меня растолкали, сказав, что уже приехали в больницу.
… В приёмном отделении больницы долго думали, госпитализировать меня в наручниках и со свитой из двух конвоиров или нет. Позвали начмеда, потом пригласили моего лечащего врача, которая лечила меня год назад, та посмотрела сначала на меня, потом на мою свиту и уговорила начмеда меня госпитализировать. Мне предоставили VIP-палату, одноместную, со всеми удобствами, там были туалет и душ, я смогла лежать в ней. Только вот беда, по правилам караульной службы в моей палате обязательно должны были присутствовать два конвоира, мужчина и женщина или две женщины, вооруженные пистолетами и дубинками, а в VIP-палате было место только для меня. Все думали, что мой конвой будет в коридоре, как видели в многочисленных сериалах. Кстати, в сериалах почему-то не показывают, что размещённого арестанта обязательно надо приковывать наручниками к кровати. Видимо, афишировать такие факты непопулярно.
… По правилам, ничего в больницу мне передавать было нельзя. Совсем ничего! В суд меня привезли в чёрной футболке и леггинсах, на ногах кроссовки, в руках тетрадка, ручка и пара документов. Коробку с сухим пайком я оставила в подвале суда. Вот и всё. Ни зубной щётки, ни расчёски, ни туалетной бумаги, ничего. И ничего не будет! Моим детям нельзя передавать маме ничего. Пусть мама в больнице умирает с голоду, со своим вегетарианством. Никому, кроме моих детей, до этого нет никакого дела. Такие вот адекватные лечение и уход. Бедные люди в КПЧ ООН! Они просто не знают, с кем имеют дело: у этих людей нет ни сердца, ни совести!
Пока я ещё была в СИЗО, мне прислали выдержку из книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», книга первая. Там разговор шёл о «Кораблях Архипелага» – столыпинских вагонах, в которых перевозили заключённых. Люди жили обычной жизнью, а мимо них тихо и незаметно провозили большое человеческое горе. В купе вагона, переделанного под камеры, можно было забить до 35 человек, количество спрессованных между собой трупов доходила до 38. Да и в таких купе люди быстро становились трупами. Людей часто не поили и не кормили, чтобы они не просились в туалет. А выводили их на оправку так: вытаскивали несчастное полуживое существо, когда-то бывшее человеком, и вели в туалет. Это была ответственная, даже боевая операция, надолго надо было занять ефрейтора и двух солдат. Выставляли два поста – один около двери уборной, другой в коридоре с противоположной стороны, чтобы туда не кинулись. Устав разрешает выпускать только по одному, чтобы не начали бунта. Чтоб за секунды, проводимые в уборной, арестант не совершил побег, дверь в уборную не закрывается.
Когда я в своей камере читала эти строки, я и подумать не могла, что скоро сама встречусь с этим самым уставом караульной службы, который, судя по всему, со времён ГУЛАГа совсем не изменился.
… Моего сына, которой сидел в коридоре отделения больницы, в то время, когда со мной общался адвокат, ко мне не допустили, даже не позволили увидеть. Мой мальчик только успел крикнуть: «Мамочка, с наступающим!». А, да, завтра же у меня юбилей.
…Девочки ушли спать куда-то в коридор, потому что их было двое, а кровать одна. Я осталась в палате в одиночестве. Где-то глубокой ночью, сколько было времени не знаю, часами пользоваться мне было запрещено – я была специально введена в состоянии безвременья, рука совсем онемела, я перестала её чувствовать. Встать с кровати я не могла, поэтому сползла на пол, скорчилась там, одной рукой держала на весу наручник, а правую руку держала на весу, чтобы она была приподнята в отверстии, но не касалось наручника. Так было немного легче, хотя бы не было опасности потерять руку. Кстати, когда я утром пожаловалась проверяющему товарищу майору на то, что у меня отнималось рука, он ответил, что ничего страшного, если отнимется, будем лечить ещё и руку.
…65 лет – серьёзный возраст, время подводить итоги. Мой отец умер, не дожив немного до 65, а мать не дожила до 70. В это утро взошло яркое солнце, я видела, сидя на полу у кровати и соединённая с ней наручниками, как загорается за окном рассвет, и думала о том, что прожила достойную жизнь во всех смыслах. Я состоялась как женщина, прожила много лет с любимым мужчиной, и сама достойно проводила его в последний путь, родила и воспитала трёх прекрасных сыновей, а значит, состоялась и как мать. И пусть не смогла уберечь своего младшего, самого любимого сыночка, от которого у меня никогда не будет внуков, старшие мои сыночки меня радуют. И внуки растут – высокие, красивые, кудрявые, как бабушка. Мне есть чем гордиться.
В профессии я тоже состоялась. Чего стоит 30 лет руководить Комитетом солдатских матерей, скольким ребятам я спасла здоровье, а кое-кому и жизнь. Меня многие знают и уважают не только в России, но и в мире. А о работе адвокатом я и не говорю, это работа сделала меня известной, даже знаменитой. И хотя именно эта работа привела меня к этой кровати с наручниками, я всё равно ей горжусь. Если со мной решили так жестоко расправиться, значит, я их знатно достала. Тоже есть чем гордиться. Как писатель я тоже состоялась, кроме уже описанных мной четырёх книг из цикла «Пьета», есть ещё две книжки «В поисках абсолютной истины» о моем удивительном путешествии в Индию и небольшой сборник духовных стихов «Пыль Вриндалана».
А если всё так – о чём мне можно сожалеть, чего бояться. Моя жизнь удалась, даже если она прервётся в это самое мгновение, мне жалеть не о чем. Как писал Владимир Высоцкий, «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем отчитаться перед ним!». У меня тоже есть, чем отчитаться, тем более что и с духовностью у меня всё в порядке.
… И этим утром я написала в своём дневнике странную фразу, которую далеко не каждому дано понять. Я написала: «Я самая свободная и счастливая женщина в наручниках на свете…» И это не было рисовкой, это была правда бессмертной души.
… Та длинная ночь была сродни этой, потому что после неё я полностью переродилась. Легла одним человеком, встала другим. Это была ночь с 1 на 2 марта 2018 года. Накануне утром я вошла в комнату моего младшего сыночка Димы 19 лет от роду, чтобы разбудить и собрать на занятия в бассейн. В кровати Димы не было, я подумала, что он курит на балконе. Сынок закурил во время сдачи ЕГЭ в школе, которую закончил с золотой медалью, потеряв 5 кг веса. Но на балконе Димы тоже не было. Я повернулась и увидела, что мой сыночек что-то ищет в своём шкафу. Когда я подошла и дотронулась до его плеча, то сразу поняла, что мой мальчик уже ничего не ищет и никогда ничего уже не найдёт. Дима был мёртв, его тело уже закоченело. Оно висело в шкафу на его собственном клетчатом шарфике, который ему когда-то купила его любящая мама, то есть я. Когда я поняла, что моего мальчика больше нет, весь мир, который я старательно годами выстраивала вокруг него, обвалился, я очутилась одна в безжизненной пустоте. Мне не для кого было больше жить. В этот момент я не думала ни о своём муже, отце Димы, который спал в соседней комнате, ни о своих двух старших сыновьях, ни о своих двух внуках – старшем прекрасном и красивом мальчике и маленькая внучке, которую назвали в мою честь Машенькой.
Очень опасно, когда ты относишься к человеку как к Богу, очень больно падать с этих высот. Я не помню, что было дальше, как встал муж, как приехали старшие дети, как приехали подруги, как пришла и ушла полиция, как приехала скорая помощь, как мои мальчики помогали санитаром снять окоченевшее тело Димки, как его забрали от меня навеки. Всего этого как бы не существовало. Я не могла понять, как мне дальше жить, ведь я любила этого мальчика больше собственной жизни. В шкафу нашли его предсмертную записку, где он писал, что «этот мир поганый, и он не видит в нём место для себя и не хочет жить».
…Если вы подумали, что в новой больнице меня перестанут пристёгивать наручниками к кровати, то вы хорошо подумали о системе, слишком хорошо. Просто здесь были новые многофункциональные кроватные системы с раскладывающимися перилами. Пристегнувшись к которым, я могла регулировать как свое движение, так и удобство во время сна. У меня появилась возможность ночью располагаться так, чтобы рука с наручником лежала на кровати и не оттягивала руку, а днём, чтобы я могла вставать, естественно, не отходя от кровати. Мне принесли ведро, в кране была горячая вода, и я смогла хотя бы смыть накопившуюся грязь, без мыла, которого у меня так и не было. А вот возможности помыть голову мне так и не представилось.
Меня начали лечить антибиотиками. Врачи отводили глаза от моих наручников, было видно, что им стыдно. Одна из медсестёр прямо высказалась: раньше она была уверена, что если человек ведёт себя законопослушно, ему такое не грозит. Теперь у неё появились сомнения.
Ночь прошла более-менее прилично. Я даже поспала часа три-четыре. На следующее утро конвой сменился. Было видно, что в системе не хватает конвоиров.
…У меня хорошие дети, которые никогда не бросят, много друзей и подруг, верных и любящих, за меня, в конце концов, КПЧ ООН, что бы это ни значило. Так что мы ещё побарахтаемся. Затем нас привели в СИЗО, и опять началась длинная процедура, долгое ожидание в накопителе, потом долгий досмотр, с полным стриптизом, потом оказалось, что мои вещи из моей камеры убрали на склад, потом мне выдали со склада три большие сумки с моими вещами. И когда это я успела так обрасти? Меня вернули в ту же камеру, номер 144 на пятом этаже, которую недавно специально отремонтировали для меня. Я долго разбирала и раскладывала вещи, радовалась, что почти ничего не пропало. Все фотографии родных, духовного учителя были на месте, а это было самое главное. Я всё опять разложила и обустроила. Меня действительно ждала толстая пачка писем и два десятка поздравительных открыток. Я сразу села писать письмо сыну.
Мария Бонцлер.
Микеланджело Буонарроти. Ватиканская Пьета. 1499. Собор Святого Петра, Ватикан
